• A
  • A
  • A
  • АБВ
  • АБВ
  • АБВ
  • А
  • А
  • А
  • А
  • А
Обычная версия сайта

Наследие Нерсесянца

Владик Сумбатович Нерсесянц. Из неопубликованного / Составитель - В.В. Лапаева. Ноябрь 2008

Биография
Владик Сумбатович Нерсесянц (1938 - 2005)

Великий российский ученый Владик Сумбатович Нерсесянц остался в истории правовой мысли, прежде всего, как создатель современной либертарно-юридической теории[1].

Читать далее

Либертаризм (иначе – “либертарианство”) как наука существует уже 300 лет, со времен Локка и Юма, но специальная юридическая теория либертаризма впервые создана В.С. Нерсесянцем. Смысл либертарно-юридической теории заключается в том, что понятие права объясняется через понятие свободы. Право – необходимая форма (и мера) свободы. При этом государство рассматривается как правовые (хотя и не только правовые) публично-властные институты, т.е. институты, выполняющие, прежде всего, функцию обеспечения правовой свободы. В этом соединении права и государства состоит одно из отличий теории В.С. Нерсесянца от иных версий либертаризма. Не все сторонники либертарных представлений о праве усматривают в государственности феномен свободы, часто разрывают сущность права и сущность государства. В соответствии же с либертарно-юридической теорией, то, что мы называем государством в западной традиции (state), и право – это, в сущности, одно и то же (государство в юридическом смысле – это публичное право). Право – это общеобязательные социальные нормы. А если есть общеобязательные нормы, то есть и властные институты (государственность), которые воплощают в себе и поддерживают эти нормы. Либертарно-юридическая теория отличает государственность от деспотизма, политических институтов и социальных систем силового типа. В связи с этим существует терминологическая трудность: в русском языке (и в большинстве славянских языков) нет термина, адекватного термину state[2]. Право и state – это феномен западного мира, а не восточного. В Азии, Африке общество, культура развивались и демонстрировали иные социальные институты и способы соционормативной регуляции. Россия и подобные страны в этом смысле оказываются в некотором промежуточном положении. Либертарно-юридическая теория различает культуры правового типа, т.е. такие, где свобода является высшей ценностью, и культуры неправового типа, где высшей ценностью представляется, например, мировая гармония или просто стабильный порядок. В России правовая свобода известна с давних времен, в тех или иных проявлениях, но Россия не развивается однозначно по пути правовой культуры. Каждый раз в исторически переломные моменты, когда Россия поворачивается в сторону правового развития, происходит откат назад, антилибертарная реакция. Во всяком случае, правовая свобода, права человека, в их либертарно-юридическом понимании, отнюдь не являются высшей ценностью для большинства субкультур в современной России. Итак, либертарно-юридическая теория утверждает, что свобода не может существовать в неправовой форме. Причем свобода возможна лишь как равная свобода разных, неодинаковых людей. В процессе исторического прогресса первоначально правовая свобода распространяется лишь на малые, хотя и социально значимые группы, но в Новое время в наиболее развитых странах свобода в равной мере распространяется на всех, т.е. достигается всеобщая и равная свобода, или всеобщее формальное равенство. Формальное равенство – один из ключевых терминов в либертарно-юридической теории – означает равенство людей в свободе независимо от их фактических, биологических и социальных (в том числе имущественных) различий. Есть множество определений формального равенства, например: равноправие (равенство в первичных, исходных правах), справедливость, или равное обращение с фактически разными субъектами, применение одинакового масштаба к разным, фактически неравным, неодинаковым людям, причем речь идет именно о людях свободных. Справедливость в ее правовой всеобщности В.С. Нерсесянц противопоставлял ее произвольным трактовкам – партикулярным притязаниям, распространенным под названием социальной справедливости, за которыми всегда скрываются требования привилегий или уравниловки. Признание фактически различных индивидов формально равными, или равными в исходных правах, т.е. формальных возможностях, неизбежно приводит к имущественному неравенству, к неравенству в приобретаемых субъективных правах. Правовое, формальное равенство не совпадает с тем, что известно как равенство перед законом. Последнее означает лишь то, что закон в равной мере применяется ко всем. Но законы могут быть как правовыми, так и неправовым. Равенство перед законом неправовым, устанавливающим разные требования для разных лиц, не есть формальное равенство. Формальное равенство, в понимании В.С. Нерсесянца, – это принцип правового регулирования, т.е. принцип, которым право отличается от иных способов регуляции. У права есть своя самостоятельная сущность, которая не сводится к сущностям других социальных явлений. Это равная свобода. Не сила, не мораль, а свобода и равенство в свободе. Свобода же в юридическом смысле есть формальная возможность деятельности, выбора внешне выраженного поведения. Свобода возможна только в том обществе, где существует собственность – такой порядок отношений, при котором ресурсы жизнедеятельности присваиваются отдельными членами общества. В этом смысле свобода и собственность в сущности – одно и то же. Реально свободными могут быть только реальные собственники – в той мере, в которой они правомерно обладают ресурсами жизнедеятельности, и по праву реальная свобода будет разной для разных людей. Равной для всех может быть только формальная свобода. Право гарантирует, например, только формальную возможность быть реальным собственником, приобретать права собственности на разнообразные ресурсы жизнедеятельности. Право защищает такой порядок отношений, при котором отдельные, конкретные члены общества могут реально иметь, но могут и не иметь собственные ресурсы жизнедеятельности. Сама по себе правовая свобода ничего не дает, кроме равенства в свободе. “Свобода приходит нагая” (В. Хлебников). Следовательно, право имеет разную ценность для разных социальных групп – групп конкурентных и неконкурентных индивидов. Это противоречие побудило В.С. Нерсесянца выдвинуть концепцию цивилизма – такого строя (посткапиталистического и постсоциалистического), при котором часть ресурсов сообщества находится в общей, “цивилитарной” собственности, а доходы от них распределяются в равной мере между всеми членами сообщества. Однако эта концепция уже выходит за рамки либертаризма.

[1] Либертарно-юридическая теория и связанная с ней концепция цивилизма отражены в следующих публикациях: Нерсесянц В.С. Личность и государство в политико-правовой мысли. М., 1980; Он же. Право и закон. М., 1983; Он же. Право в системе социальной регуляции. М., 1986; Он же. Наш путь к праву: От социализма к цивилизму. М., 1992; Он же. История идей правовой государственности. М., 1993; Он же. Право – математика свободы. М., 1996; Он же. Юриспруденция. М., 1998; Он же. Философия права Гегеля. М., 1998; Он же. Манифест о цивилизме. Национальная идея России во всемирно-историческом прогрессе равенства, свободы и справедливости. М., 2000; Он же. Право как необходимая форма равенства, свободы и справедливости // Социологические исследования. 2001. № 10; Он же. Философия права. М., 2002; Он же. Общая теория права и государства. М., 2002.

[2] Например: “State есть определенный тип властвования – властвование, при котором суверенитет ограничен конституцией, писаной или неписаной” (Siedentop L. Democracy in Europe. London; New York; Ringwood (Victoria), 2000. P. 81).

Полный текст


ФИЛОСОФСКО-ПРАВОВЫЕ ЧТЕНИЯ ПАМЯТИ В.С. НЕРСЕСЯНЦА

Третьи философско-правовые чтения памяти В.С. Нерсесянца

Новиков В. В. Тезисы доклада // Третьи философско-правовые чтения памяти В. С. Нерсесянца 27.12.2008.

Размещаю тезисы моего выступления, которые прозвучали вчера на Чтениях памяти Нерсесянца. Его содержанием помимо авторов из либертарно-юридической школы — Нерсесянцу и Четвернину — я в наибольшей степени обязан политическому философу Чандрану Кукатасу и правоведу Рэнди Барнетту.

Читать далее

Резюме: либертарно-юридическая школа делает заявку на то, чтобы быть не только правовым, но и политическим учением. Реализация этой заявки требует некоторых уточнений и расширений теории. По моему мнению, они предполагают появление более общей теории власти и ее легитимности, формулирование политической версии mimimum minimorum свободы в дополнение к существующему правовому, и размежевания либертарно-юридической (политической) школы с персоно-центризмом (индивидуализмом).1. Авторы либертарно-юридической школы постулируют сущностное единство права и государства: — Четвернин: «Право и государство, в сущности, — одно и то же » — Нерсесянц: «Государство1, по смыслу юридико-либертарного понимания, выступает как... как правовая организация публичной власти, необходимая для возведения общезначимого права в общеобязательный закон с надлежащей санкцией, для защиты и установления определенного правопорядка. Сущностное и понятийное единство права и государства означает, что основные положения либертарно-юридического понимания и понятия права относятся также к понятию государства».

Тем самым, либертарно-юридическая школа делает заявку на то, что она является не только правовым, но и политическим учением, иными словами, является также и либертарно-политической школой.

2. Существующий понятийный ряд либертарно-юридической школы является препятствием для развития политической составляющей этого учения. Ее политический анализ сосредоточен исключительно на государстве, но политическое учение не может считать государство начальным понятием. Нужны более простые и более универсальные понятия.

Вот несколько причин для того, чтобы государство в современном смысле state не брать в качестве начальной точки: — государство возникло исторически недавно (в результате Вестфальских соглашения 1648 г), до этого повсеместно существовали иные виды власти, которые не были государствами; — успех государств локален (failed states index показывает, что устойчивые государства существуют в основном в Европе и в основанных европейцами странах); — даже там, где государства успешны, их возможности все более ограничиваются другими организациями, которые не являются государствами.

Начинать политическую науку с государства — почти то же самое, как брать исходным элементом в химии сложный элемент, скажем, плутоний.

3. Для выбора более элементарных понятий зададимся вопросом, что же такое «политика»? Вот одно из весьма авторитетных определений:

«Я называю политикой такую деятельность, посредством которой некая общность людей, оказавшихся вместе случайно или по собственному выбору, соблюдает общие соглашения. ... собственную „политику“ будут иметь семьи, клубы и ученые сообщества» (Майкл Оукшот)

Иными словами, политика эта такая деятельность, которая есть в любых сообществах, не только в государстве. Что же такое сообщество?

«Сообщество это совокупность индивидов, которые разделяют понимание, что является частным, а что публичным делом в рамках данной совокупности». (Чандран Кукатас)

В каждом сообществе — семье, церкви, корпорации, некоммерческой организации, клубе — понимание частного и публичного может отличаться, везде свои правила.

Ключевой вопрос для политической философии в отличии от правовой касается не столько содержание правил как таковых («что должна делать власть?»), сколько легитимности власти («кто должен обладать властью?», «кого есть основания слушаться не только лишь из страха применения силы?»)

4. Держа в голове наличие множества сообществ со своими правилами, нужно объяснить, почему либертарно-юридическая школа относится к ним столь по-разному?

В рамках многих сообществ правила более стесняют возможности индивида, чем правила большинства государств. В большинстве семей в плане собственности царит буквально коммунизм, с членством в церковной общине не совместима свобода выражения мнений и т. д. Однако либертарно-юридическая школа выдвигает требования только к государству — его правила («законы») должны быть правовыми.

Чем оправдать такую специфику?

Тем более, для многих государство «это большая семья» (отсюда «патернализм»).

Наиболее естественным объяснением этой дискриминации в рамках либертарно-юридической школы представляется разная оценка легитимности этих норм на основе критерия наличие\отсутствия согласия на принятие норм данного сообщества.

Сколько бы ни были жесткими требования к члену семьи, работнику фирмы, прихожанину, есть по крайней мере одна сильная легитимирующая причина для подчинения правилам этих сообществ — наличие добровольного согласия.

Наоборот, мы не можем презюмировать наличие согласия на принятие правил государства. В конечном счете все традиционные обоснования (выборы, благодарность за полученные блага, проживание на территории) не решают задачу демонстрации согласия именно с членством в данном государственном сообществе и согласии с его правилами.

Означает ли это, что любой принятый государством закон нелегитимен? Нет, не означает. В некоторых случаях мы можем быть уверены, что законы государства не возлагают на нас новых обязанностей, а всего лишь отражают (конкретизируют, поясняют) права, которые исходно присутствовали у других людей, возможно, у тех, кто добровольно подчинился юрисдикции государства.

По отношение к «несогласным» у государства столько же прав, как, скажем, у постучавшихся к нам в дверь представителей «Ассоциации соседей». С одной стороны, эти представители могут воплощать сколь угодно жесткие правила по отношению к добровольным членам этой Ассоциации. С другой стороны, у этих представителей по отношению к остальным — столько же прав, сколько было до учреждения этой Ассоциации. Проблема в том, что не всегда очевидно, когда именно твое действие нарушит чужие права и, соответственно, какие именно требования представителей Ассоциации основаны на этих правах. Вот здесь и возникает вопрос легитимности — применительно к некоторым сообщества мы можем быть уверены в том, что их требования всего лишь отражают исходно существующие права, применительно к другим — у нас может быть множество причин сомневаться в этом или даже быть уверенными в обратном.

Итак, особые требования либертарно-юридической школы к нормам государства видимо связаны с отсутствием универсального согласия на подчинение его правилам. Школа в этом случае предлагает иной, чем согласие, источник легитимности норм государства («законов») — требования свободы и справедливости. Эти же соображения могут быть применены школой по отношению к любым другим сообществам в случае возникновения сходных обстоятельств.

5. Получается, что первичным критерием для правовой оценки норм сообществ является свобода входа и выхода, (свобода ассоциации и диссоциации). И с политической точки зрения именно эта возможность является minimum minimorum свободы. Классические правовые составляющие этого minimum minimorum (свобода, собственность и безопасность) являются для этого политического минимума «обеспечительным мерами». Они показывают не то, как должна быть устроена жизнь внутри сообществ, а то, что должно быть гарантировано человеку, который не принадлежит к данном сообществу (не вошел в него, вышел из него). Это критерий мирного сосуществования.

То, что критерий свободы входа\выхода говорит именно про свободу и тесно связан с правовым minimum minimorum можно пояснить на примере раба. Рабство составляют не тягостные условия жизни, не детальные требования со стороны хозяина и даже не отсутствие собственности. Сутью рабства является то, что в случае выхода раб наверняка подвергнется насилию.

6. Государство, в котором выполняются требования политического и правового minimum minimorum свободы, может выглядеть весьма удивительным. Вся жизнь в этом обществе может проходить в сообществах, которые считают публичным делом большую часть или возможно даже всю жизнь своих членов. В этом обществе может быть много коллективизма, конформизма и подчинения человека группе или даже лидерам групп. МИ здесь появляются аргументы в пользу дальнейшего разделения права и морали, которое начал Нерсесянц (он выступал как против «морализации права», так и «юридизации морали»). Сейчас это разделение проведено, видимо, наполовину.

С одной стороны, произошел развод права с системо-центрической («коллективистской») этикой. Действительно, право не является выражением системо-центризма — оно дозволяет и защищает неконформное, антиобщественное поведение или, как минимум, поведение, не соответствующее распространенной в данном обществе морали.

С другой стороны, развод права и персоно-центризма («индивидуализма») пока не произошел. Между тем, логической связи между ними нет (я не говорю про историческую). Отношение права к индивидуализму на деле не отличается от отношения к коллективизму. Право дозволяет и защищает конформное поведение и неприкосновенность коллективистских образов жизни.

Коллективисты могут быть заинтересованы в праве по тем же причинам, что и индивидуалисты. И именно те же причины могут заставлять и тех, и других быть противникам права, видя в нем препятствие для максимально широкого воплощения своих взглядов на должную организацию общества.

- Тут появляется вопрос. По смыслу сказанного подразумевается, что право и свобода не мыслимы без тех или иных принудительных мер, и систему организованного принуждения авторы называют государством. Тождество этого «государства Нерсесянца» и того, что люди обычно называют «государством», не очевидно. Между тем, в трудах этих авторов несомненно слово государство употребляется в обоих значениях — «силы свободы и справедливости» и «суверенное государство».


Четвернин В.А. Исторический прогресс правовой свободы и цивилизационно-историческая типология.Тезисы доклада // Третьи философско-правовые чтения памяти В.С. Нерсесянца (либертарно-юридический проект).

Либертаризм представляет собой культуру (и теоретическое выражение этой культуры), в которой свобода является высшей ценностью. Этим либертаризм отличается от разного рода эгалитаризма, в частности, от идеологии уравнивания фактических возможностей использования равных прав.

Читать далее

2. Юридический либертаризм определяет право как необходимую форму свободы (равенство в свободе, или формальное равенство) и в таком качестве объясняет его как специфический, не универсальный соционормативный регулятор. Формальное равенство означает признание людей равными, невзирая на фактические различия между ними, в частности, имущественные или социобиологические различия. При правовом регулировании люди имеют формально равные возможности свободной самореализации в обществе и государстве, хотя фактически возможности у всех разные. Люди уравниваются как свободные индивиды, а не как носители каких-то социальных ролей или качеств — все последние признаются вторичными по отношению к первичной роли свободного индивида и являются у всех людей разными в силу фактически разных возможностей, способностей, намерений и т. д. В частности, в либертарной парадигме первый богач и последний нищий являются равными — равными в свободе.

3. Понятно, что социальная система, которая была бы построена исключительно по принципу формального равенства, невозможна логически и никогда не существовала исторически. Правовое регулирование (там, где оно есть) всегда дополняется неправовым — уравнительно-перераспределительным. В частности, в условиях западного социал-капитализма, с одной стороны, люди признаются равными в свободе самореализации, с другой — доминирующая идеология провозглашает каждого человека достойным иметь некий минимум социальных благ — даже в том случае, когда человек не в состоянии получить его собственными усилиями в условиях равной для всех свободы; его размер является величиной неопределенной и неопределяемой — любое его определение произвольно. Это идеология уравнительно-перераспределительная: неимущие получают минимум социальных благ за счет имущих, т. е. имеют потребительские привилегии; но поскольку эта идеология возникла в контексте правовой культуры, ее риторика маскируется под правовую: «право на социальное обеспечение (бесплатное или социальное жилье, образование, здравоохранение)», «право на защиту от безработицы» и т. п. Причем, поскольку логически и технически невозможно выделить группу «объективно неспособных полноценно пользоваться свободой», то некоторые из этих социальных благ предоставляются всем (особенно образование и здравоохранение) и соответствующие «права» провозглашаются принадлежащими «каждому». В итоге перераспределение становится функцией публичной власти, наряду с функцией обеспечения правовой свободы, с правовыми институтами государства конкурируют институты перераспределительные, т. е. силовые.

4. Либертаризм открыто заявляет, что права инструментальны по отношению к удовлетворению потребностей, что правовая свобода – необходимое, но не достаточное условие приобретения социальных благ и что правовая свобода есть ценность более высокая, чем потребительское благополучие каждого человека. Напротив, эгалитаризм, использующий юридическую риторику, не заявляет открыто о приоритете потребительского благополучия для всех, но предпочитает говорить о социальной справедливости, например, о том, что «общество» должно компенсировать неконкурентным их неконкурентоспособность или что социально сильные должны компенсировать «обществу» то, что они присвоили не за счет собственных усилий и способностей, а благодаря уже накопленному богатству, «монополизму». Либертаризм указывает, что перераспределительная функция предполагает целый класс перераспределяющей бюрократии (начнется с малого, а кончится господством этой бюрократии) и «большое правительство», обладающее такими силовыми ресурсами, что государственные институты уже не будут гарантировать свободу. Либертаризм предупреждает, что нигде и никогда правящие группы не заботились о социально слабых вопреки интересам социально сильных. Напротив, эгалитаризм уповает на мудрого и справедливого законодателя, который «должен» подтягивать социально слабых и ограничивать, сдерживать социально сильных, и в этом аспекте эгалитаризм выступает как утопическая идеология. Ибо перераспределительная функция выгодна только правящему классу – тем, кто имеет доступ к перераспределительным рычагам.

5. Либертаризм не отрицает, что правовая свобода (и, прежде всего, свободная конкуренция) имеет разную ценность для разных социальных групп — конкурентных и неконкурентных, имущих и неимущих, собственников и несобственников средств производства (ресурсов жизнедеятельности). Свобода и собственность — в сущности одно и то же. Свобода человека возможна только в обществе, в котором сложился институт собственности, т. е. такой порядок отношений, при котором ресурсы жизнедеятельности присваиваются. Правовые нормы и правовой способ общения складываются в отношениях обмена между субъектами, которые признают друг друга собственниками обмениваемых благ. Поскольку право, абстрагируясь от фактических различий, абстрагируется и от имущественных различий, исторически постепенно субъектами права и равноправными субъектами становятся все — собственники и несобственники. Но господство права, доминирование социальных институтов правового типа возможно только там, где примерно 2/3 членов общества способны обеспечивать себе благополучие (по стандартам данного общества) по правилам правовой свободы и примерно половина из них владеет объектами собственности, доходы от которых позволяют не работать по найму.

6. Современная наука однозначно различает два проявившихся в истории типа культуры (и два типа цивилизации), конкретные различия которых в разных областях науки интерпретируются по-разному, но сущностное различие улавливается всегда одинаково: свобода и несвобода как культурные архетипы (например, Ю. Лотман различал магию и религию как договор и вручение себя высшей силе и таким образом объяснял, что свобода и несвобода как культурные архетипы проявились уже на заре цивилизации). С позиции юридического либертаризма различаются два типа культуры и цивилизации — правовой и потестарный. В культуре правового типа нормой социального бытия является свобода (равная свобода всех или хотя бы равная свобода внутри социально значимых групп). Это идеальные типы, или типологические принципы. В реальных культурах доминирует один из типологических принципов, но у любого цивилизованного народа в его культуре, наряду с господствующей субкультурой, определяющей отнесение этой культуры к одному из типов, присутствует и противоположная субкультура.

7. Исторический прогресс правовой свободы можно объяснить только с учетом двух типов цивилизации и признавая наличие промежуточных, смешанных типов. Помимо цивилизационных типов я различаю два исторических типа: аграрный (природоресурсный) и индустриальный (производящий).В первом приближении получается шесть цивилизационно-исторических типов, и такая типология позволяет, в частности, объяснить исторический прогресс правовой свободы в Европе. А именно: европейский феодализм не был однозначно более прогрессивным правовым типом в сравнении с античным, это был смешанный тип — отсюда характерное для феодализма формальное неравенство. Исторический прогресс правовой свободы происходит в западноевропейской цивилизационной зоне в результате перехода от феодализма к капитализму. Затем опять происходит движение к смешанному, социал-капиталистическому типу, где правовые и силовые институты конкурируют.

 Правовой типСмешанный типПотестарный тип
Индустриальная эпохаКапитализмСоциал-капитализмТоталитаризм
Аграрная эпохаАнтичностьФеодализмВосточный деспотизм


Но эта схема не позволяет идентифицировать, например, Россию: получается, что феодализм российский и французский — один и тот же тип, или еще «лучше»: английский социал-капитализм и тот, возможно, социал-капитализм, к которому идет России — тоже однотипны, что явно противоречит реальности. Во втором приближении схема выглядит иначе:

 Правовой типПотестарный тип
Индустриальная эпохаКапитализмЗападный социал-капитализм: на основе развитых правовых институтовВостояный социал-капитализм: нет развитых правовых институтовТоталитаризм
Аграрная эпохаАнтичностьЗападный феодализмВосточный феодализмВосточный деспотизм

 

Здесь уже восемь отдельных типов, но при этом смешанного как такового, в одном ряду с правовым и потестарным цивилизационными типами, нет. На этой схеме показано, что культуры, складывающиеся в рамках одного из двух цивилизационных типов, могут трансформироваться только в рамках того же типа. Переход из одного цивилизационного типа в другой может совершить не культура, а «территория»: культура, существовавшая на этой территории разрушится, и на ее месте может возникнуть культура противоположного типа. Применительно к фашистской Италии и нацистской Германии можно сказать, что это — правовые культуры, надорвавшиеся в ходе модернизации, которые двигались в направлении к потестарному цивилизационному типу, но изменения культурного архетипа там даже не намечались, поскольку оба режима не посягали на сам институт собственности (в моей интерпретации — и не могли посягать, так как это противоречит их культурному архетипу) и лишь имитировали тоталитаризм.

8. Особенности идентификации России связаны с тем, что в ней традиционно доминировала субкультура потестарного типа, и с сохранением в ней институтов природоресурсного типа. Россия не трансформируется ни в капитализм, ни в социал-капитализм. И в период разложения социализма, и в постсоциалистической ситуации общественное развитие определяется одним и тем же процессом. Это соединение политической власти и собственности. Такое положение соответствует не индустриальному, а аграрному обществу. Постсоциалистическое государство — это все еще «государь-ство» (а не res publica) — субъект, осуществляющий правомо¬чия верховного собственника. Создается такая собственность, которая еще не свободна от государственной власти, и такая государственная власть, которая еще не свободна от собственности. Это ситуация, характерная для феодализма (В. С. Нерсесянц), добавлю — для восточного феодализма. В такой ситуации гражданское общество в принципе формироваться не может. Здесь сохраняется ресурсное государство и сословная социальная структура (С. Г. Кордонский). Российские правящие группы объективно не заинтересованы в модернизации, становлении институтов индустриального общества, особенно — частной собственности, поскольку при таком развитии они утратят господствующее положение. В пессимистической версии Россия продолжит жить главным образом за счет эксплуатации сырьевых ресурсов, а прибыль будет стекаться в карманы правящих групп. Значительную ее часть будут составлять «силовики». Демократия будет иметь лишь внешние атрибуты. Элита объяснит ужесточение контроля над страной необходимостью защищать национальные ценности от враждебного зарубежного влияния.


Пятые философско-правовые чтения памяти В.С. Нерсесянца

Чтения состоялись 24 декабря 2010 года.

Первым с докладом выступил руководитель Лаборатории теоретических исследований права и государства Владимир Александрович Четвернин. Тема доклада: "Общество и государство: либертарно-юридическая интерпретация". В своём докладе Владимир Александрович рассказал о структуре и содержании разрабатываемой им книги по праву с одноимённым названием. Также отдельно остановившись на некоторых основных понятиях либертарно-юридической теории, таких как: minimum minimorum, юстициабельность, формальное равенство, агрессивное насилие и др.

Читать далее

Вторым с докладом выступил брат Владика Сумбатовича Нерсесянца - Вазген Сумбатович Нерсесян. Тема доклада: "Переход от особенного правового принципа формально равной правоспособности к всеобщему правовому принципу формально равной работоспособности как мера по расширению сферы действия либертарно-юридической теории". В этом докладе автор представил свою оригинальную трактовку содержания и смысла либертарно-юридической теории а также обозначил основные направления для её дальнейшего развития и популяризации.

Третьей с докладом выступила стажёр-исследователь Лаборатории теоретических исследований права и государства Валерия Викторовна Морозова. Тема доклада: "Феномен якобитского анархо-монархизма с точки зрения либертарно-юридической теории". В своём докладе Валерия провела экскурс в историю якобитского движения в Шотландии и представила трактовку основных идей этого движения через призму либертарно-юридической теории.

С заключительным докладом выступил Даниил Дмитриевич Горбатенко выпускник юридического факультета ГУ-ВШЭ и победитель конкурса эссе Inliberty. Тема доклада: "Формирование общего права в Англии". В своём докладе Даниил рассказал об истории формировании английского common-law. Он выделил важные переходные исторические точки для этого процесса, а также рассказал о важности формирования общего права для современной юридической науки.


Шестые философско-правовые чтения памяти В.С. Нерсесянца

Чтения состоялись 26 декабря 2011 года.

С докладом по теме «Homo juridicus» выступил к.ю.н. заведующий Лабораторией теоретических исследований права и государства Владимир Александрович Четвернин. В своем выступлении он уделили внимание концепции культуры, изложенной в монографии Андрея Пелипенко и Игоря Яковенко «Культура как система».

Читать далее

Владимир Александрович дал либертарно-юридическую интерпретации идей изложенных в этой работе. В частности о трех типах человека: Родовой человек. Паллиат (государственный человек) Личность.

Третий тип людей в основном свойственен обществам либертарной правовой культуры. Однако даже в обществах потестарной правовой культуры возможно появление «личностей», хотя эти случаи и единичны (Эзоп, Сократ).

Вазген Сумбатович Нерсесян выступил с докладом «Методология (учение о методе) формирования теоретического знания и вопросы его верификации у К.Р. Поппера и В.С. Степина. Сравнительная оценка».

Валерий Кизилов в своем докладе «Либертарианство и демократия» объяснил почему демократия может способствовать реализации либертарианских идей в современно мире. Также он выделил четыре возможных сценарий развития событий:

Популистская демократия с неограниченной миграцией и раздачей социальных пособий. Фигура, характеризующая данный сценарий: Барак Обама.

Жесткая реализация внешней политики и фокусирование на моральных вопросах (аборты, христианские ценности). Фигура, характеризующая данный сценарий: Джордж Буш-мл..

Национализм и введение жестких ограничений на миграцию. Фигура, характеризующая данный сценарий: Андреас Брейвик.

Реализация либертарианской программы, минимизация государства и сокращение вмешательства. Фигура, характеризующая данный сценарий: Рон Пол.

Валерия Морозова в своем выступлении по теме «Нечеловеческое и фантастическое в судебных процессах Средних веков и Нового времени с точки зрения либертарно-юридической теории» в котором представил хороший подбор и анализ средневековых процессов над животными и «дьявольскими силами». Из проведенного анализа виден постепенный отход от суеверного восприятия подобных процессов к чисто рациональному.

Видеозаписи выступлений:

Выступление к.ю.н. заведующего Лабораторией теоретических исследований права и государства НИУ ВШЭ Владимира Александровича Четвернина на VI Философско-правовых чтениях памяти Владика Сумбатовича Нерсесняца. 26 декабря 2011 года, Москва.

Выступление Валерия Кизилова на VI Философско-правовых чтениях памяти Владика Сумбатовича Нерсесняца. 26 декабря 2011 года.

Выступление стажера-исследователя Лаборатории теоритических исследований права и государства НИУ ВШЭ Валерии Морозовой с жокладом по теме "Нечеловеческое и фантастическое в судебных процессах Средних веков и Нового времени с точки зрения либертарно-юридической теории" на VI Философско-правовых чтениях памяти Владика Сумбатовича Нерсесняца. 26 декабря 2011г.



 

Нашли опечатку?
Выделите её, нажмите Ctrl+Enter и отправьте нам уведомление. Спасибо за участие!